-Почему человек делает то, что делает? Убивает, крадет, грабит? Что делает человека таким? Что заставляет его делать то, что он делает?
-У такого человека прямо посередине огромная дыра. Он никогда не сможет столько украсть, убить или замучить, чтобы ее заполнить.
-Что же ему нужно?
-Мстить
-За что?
-За то, что он родился

Люди – слабое место
Одни развалятся, другие уедут, и тогда все растворится.

сюжет первого канала:

вообще речь конечно не о первых лицах, но те -пустые слова-, которые говорил президент, оказались самыми точными

отдай мне эту республику

а эту я возьму себе
на переднем плане – кавказ

все части вырезаны точно, но щит кривой, поэтому мы отрезали лишнее прямо на месте
кто у нас лишний?

щит окружен проволкой, мы нечаянно уронили московскую область, пришлось за ней лезть

области из европейской части помещаются в руках, сибирь и дальний восток не поместятся в грузовик

через две недели

http://t-radya.com/street/23/

Выйти из дома, тщательно заперев дверь (пару месяцев назад грабители обманули замок с помощью простой пластиковой карточки), и направиться направо, по длинной улице, минуя милое заведение милых, полных надежд девушек, которые намереваются прожить пошивом милых фартучков, сумочек, кофточек, мимо карибской забегаловки, где всегда толпится (в основном) карибский же народ, охочий до ямайских пирожков, потом дальше – тут уже память дает сбои – скупка и ремонт компьютерного барахла, мебель, турецкая бакалейная лавка, индийская забегаловка, католическая церковь, она же клуб для прихожан, радующих глаз пестрыми одеждами и тюрбанами, дальше, дальше, мимо самых разных домов: социальных, частных, джентрифицированных, не очень джентрифицированных, первозданно обшарпанных, перейти дорогу перед носом красного двухэтажного автобуса, не доходя до воспетого Ли Рурком канала свернуть налево, пройти мимо маленькой хипстерской кофейни, где это племя неутомимых бездельников, освещенных маковским экраном, потягивает свой утренний стимулятор, дальше – по тихой, пустой улице, где, как говорят, живет Иэн Синклер (ударение на последний слог), темнокожий подросток садится на велосипед у мусорного контейнера, террасные дома, перебиваемые социальным жильем, и вот – выход на London Fields, нет, это не название романа Мартина Эмиса, это топоним, это парк, который пересекаешь по главной аллее наискосок, мимо замысловатого туалетного павильона, мимо указателя, что вот здесь, в такой-то будке сидят «парковые рейнджеры», мимо мамаш, детей, велосипедистов, среди редких, но сильных деревьев – на недлинную улицу под названием «Бродвей».

Местный бродвей полон народа, в едальнях едят, в кофейнях кушают кофе, в пивных пьют. По правой стороне – продвинутый книжный, точнее – альбомный, в витрине все что надо для такого места и для такой эпохи: гей-фото, Араки, панк-звезды, азиатчина, все-все-все. Хипстеров уже значительно больше, нежели обычных людей, они разного пола, возраста, но примерно одного прикида; и уж точно почти одинаковы их велосипеды – никаких технических излишеств, ручных тормозов, гнутых рулей и прочей спортивной ереси. Все просто, как в известном неореалистическом фильме. Продолжая двигаться по правой стороне, неизбежно заходишь в кафе с французским названием, которое уже полгода не запоминается, помещение его разделено на две части полкой с разными средиземноморскими деликатесами, левая часть – столы и скамейки, забитые все теми же хипстерами; справа два прилавка, буквой «Г», за спиной одного продавца висят испанские окорока, за спиной другого – две черные доски с меню. Вдоль витрины тоже скамья и стол; если сидеть там, то можно сквозь стекло рассматривать смельчаков, которые в столь нежаркую погоду устроились на открытом воздухе, покуривая и попивая эспрессо. Кассирша (она же официантка) с ангинным голосом принимает заказ, который сама же и насоветовала за неимением комплексного вегетарианского завтрака. Чиабатта, намазанная изнутри песто, проложенная моцареллой, помидорами, руколой, чуть бальзамико, медитеррианская диета для модной островной молодежи, чайник ассама, косточки коричневого рафинада, напротив две подружки, одна в роговых очках, другая в винтажном прикиде, цветочный чай, маленькие пирожные, маленькие сплетни. Выйти, направиться направо, дальше по Бродвею, мимо еще пары кафе, мимо места, где обычно раскидывается местный рыночек, перейти на левую строну улицы уже почти у самого канала и открыть дверь книжной лавки. Протиснуться между кассой и посетителями, листающими новинки в твердых переплетах, спуститься по маленькой деревянной лесенке вниз, стены почти до потолка уставлены книжными шкафами, посередине – столы, на которых выложены относительно последние тематические поступления. Если обходить столы слева, то проходишь мимо Франции и Италии, мимо Восточной и Центральной Европы, мимо «еврейского интереса», мимо арабских стран и ислама, заворачиваешь, огибая стол, у кулинарии, секса и прочих услад (впрочем, тут память может мне и изменять), дальше следует эссеистика, философия, социология, феминизм, марксизм, радикальные теории. И вот здесь, хотя не собирался ничего покупать, видишь тонкую книжечку в мягком переплете, в загибающейся светлофиолетовой обложке, на ней – знаменитая фотография: Париж, рю Гей-Люссак, май 1968 года, перевернутые машины, молодые люди, как в фильмах Годара. Поверх снимка имена, термины и названия: Андре Бретон, Стюарт Хоум, Иэн Синклер (вот он где встретился), ley lines, Lud Heat, dérive, urban wandering, flaneur, detournement, Situationist International, Ги Дебор. Название книги “Psychogeography”, автор Мерлин Каверли (Merlin Coverley); довольно комичное имя, особенно если ознакомиться с перечнем других произведений автора, где числятся «Утопия» и «Оккультный Лондон». Что-то вроде сочинения Кащея Бессмертного «Смерть в кредит».

Книгу несешь в выпрошенном у экологически озабоченной продавщицы (одобрившей, впрочем, выбор) синем фирменном полиэтиленовом пакете “The Broadway Bookshop. Independent booksellers” с непременным примечанием в конце страницы, то есть, не страницы, конечно, а пакета: «Будучи добры к планете. Этот пакет сделан из биоразрушаемого материала». Пакет, пока он не биоразрушился, весьма кстати: накрапывает дождик, рябь канала подергивается легкой сыпью, проезжают немногочисленные велосипедисты, пробегают более многочисленные джоггеры, недалеко от стройплощадки, где сломали старые, надежные дома для бедноты, чтобы возвести новые ненадежные дома для относительно богатых, стоят два немолодых расхристанных пацана, один из них очень громко говорит в мобильник, мол, я здесь, жду тебя и в полной диспозиции. В канале отражаются постмодернистские строения, возведенные здесь в последние лет пятнадцать, футуристическая школа, рыбный то ли магазин, то ли склад, то ли ресторан, шлюз, в котором отдыхает баржа, остался позади, по каменной лестнице наверх, на набережную, потом – направо, и вот опять та же улица, по которой шел в обратном направлении полтора часа назад, соответственно, в обратном порядке следуют католическая церковь, она же клуб для прихожан, радующих глаз пестрыми одеждами и тюрбанами, индийская забегаловка, турецкая бакалейная лавка, мебель, скупка и ремонт компьютерного барахла, карибская забегаловка все с той же очередью, милое заведение милых швей, дверь, на которой красуется номер дома. Тридцать.

Книга Мерлина Каверли вышла в издательстве “Pocket Esentianls”, специализирующемся на кратких, емких, удобных для интеллигентного человека описаниях разного рода историко-культурных феноменов. Здесь в 158 страницах уместилась вся «психогеография», причем, начиная не от изобретателя этого термина Ги Дебора, а от ее духовных предтеч Даниэля Дефо, Уильяма Блейка, Томаса де Куинси, Роберта Луиса Стивенсона и прочих. Кончается краткое руководство по психогеографии именами арт-хулигана Стюарта Хоума и режиссера, певца лондонской робинзонады Патрика Келлера. «Психогеографию» изобрели французы, однако в этой английской книжке британские имена преобладают; Лондон даже в большей степени, чем Париж, предстает столицей фланеров, слоняющихся тут и там бездельников-духовидцев, ходоков, культурно и душевно озабоченных прохожих. Вальтер Беньямин упоминается только на нескольких страницах; в книге нет (навскидку) Жоржа Перека, Андрея Белого, Хулио Кортасара, Андрея Левкина, Тома Маккарти, Ли Рурка. «Психогеография» понимается то слишком общо и размыто (когда надо включить в ее поле очередного островитянина), то чересчур узко (фокус наведен на реальные или вымышленные прогулки, но нет ни слова о памяти. Нет «психогеографии памяти», нет и прустовской темы. А без последней разговор о психогеографии хромает на обе стертые ноги пешехода). И все-таки Мерлин Каверли написал хорошую книгу. Сюжеты, изложенные им, волнуют воображение и подталкивают к собственным опытам. Вот герой Дефо бродит по улицам чумного Лондона. Вот юный Де Куинси, изучающий психогеографическое воздействие лондонских улиц, находясь под психогаллюциногенным воздействием опиумной настойки. Вот психогеография доктора Джекилла, а вот – мистера Хайда. И, конечно же, Дебор: «Психогеография. Изучение специфических эффектов географической среды, либо организованной, либо не организованной сознательно, на эмоции и поведение индивидуумов». Чеканная формулировка для горького пьяницы, который сам признавался: «Я написал намного меньше книг, нежели многие литераторы и публицисты, но выпил я намного больше самых усердных пьяниц». Я не уверен, что необходимо много пить, но то, что следует меньше писать – очевидно.

Психогеография стала модной в сегодняшней Европе; ее второе рождение и стало причиной выхода в издательстве «Существенное в карманном формате» (прости, русский язык, но ты многословен…) книги Мерлина К. Когда-то, в начале буржуазной городской цивилизации, пешеходное передвижение по городу вышло из разряда необходимости и стало – для особо духовно и политически озабоченных фриков – важным культурным жестом. Странным образом, любовь к прогулкам почти всегда совпадала с крайним радикализмом, как религиозным (Блейк), так и политическим (от Дефо и Бодлера до Дебора). Сейчас, когда фланер бросает вызов обществу, этот жест по-прежнему указывает на приверженность утопии, но теперь исключительно ретроспективной. Иэн Синклер, путешествующий по окололондонскому моторвэю М25, Уилл Селф, меряющий своими гигантскими ногами расстояние между аэропортом Хитроу и центром города – все они протестуют, но идеал их не в будущем, а в прошлом (если таковой вообще имеется). Оттого Мерлин Каверли включает в список британских психогеографов Питера Акройда, который верит в «вечный Лондон», в некую исконную «английскость», искаженную веками бесплотного протестантизма, в то, что можно вот так взять и переписать заново всю британскую литературу («Журнал Виктора Франкенштейна», «Смерть Артура», «Кентерберийские истории»), всю британскую культуру (биографии Блейка, Тернера, и проч.) и даже историю («Лондон. Биография»). Троцкисту Дебору с его развеселыми ситуационистами делать здесь явно нечего.

Это возвращает нас к теме «психогеография памяти». Ги Дебор и компания рекомендовали взять стакан, поставить его на карту города, очертить карандашом круг и проходить получившийся кусок города с обрубленными улицами, распиленными домами, хаотически фиксируя все, что попадется на глаза: вывески, названия, деревья, шумы, а также свои психические реакции по этому поводу. Каверли ехидно замечает, что, при всей разработанности ситуационистами психогеографической теории, с практикой у них дело было швах. Одного члена группы послали было в Венецию, но он не представил вовремя психогеографический отчет, после чего был исключен товарищами из организации за нерадивость. Алжирец Абдельхафид Хатиб прогулял-таки район Парижа в районе рынка Les Halles и даже опубликовал текст под названием «Попытка психогеографического описания Les Halles», однако, как признается Каверли, это довольно нудное (если не сказать, жалкое) сочинение смахивает на «нечитабельный путеводитель». Справедливости ради, стоит отметить, пишет автор карманного пособия по психогеографии, что район этого парижского рынка был тогда наводнен полицейскими, которые не церемонились с выходцами из Северной Африки. Видимо, для Хатиба психогеография этого места во многом заключалась в страхе провести ночь в кутузке. В 1960-м году наш алжирец покинул ряды Situationist International.

Да, но память? Бойкие парижские ребята уповали на непосредственный эффект географической среды на их сознание и психику; они пытались создать психогеографию «здесь и сейчас»; это революционное нетерпение привело их в ряды майских бунтовщиков 68-го. Но тему мгновенной фиксации иронически закрыл (уже после ситуационистов) Жорж Перек, который просидел день в кафе на площади Сан-Сюльпис, фиксируя в блокноте все, что видел собственными глазами. Каждая пробегающая собака, каждый проезжающий автобус наполняется в его тексте («Попытка исчерпывающего описания одного парижского уголка») невероятным смыслом – и в то же время никаким смыслом. Все равно всему. Сознание человека равно тому, что он лицезреет в данный момент – и не имеет к этому никакого отношения разом. Психогеографическая революция отменяется.

И вот здесь вступает в дело память. Попробуйте такую игру. Опишите улицу, по которой ходите каждый день: магазины, рекламные щиты, местных жителей, деревья, светофоры, припаркованные машины соседей. Потом выйдите из дому и пройдитесь по той же улице, записывая в блокнот, наговаривая на диктофон, фотографируя на мобильник. Вернитесь домой. Сравните обе версии. Узнаете ли вы что-то о городском хозяйстве, политике правительства, идеологических устремлениях общества, об архитектуре, машиностроении и коммерции? Нет. Зато вы много чего узнаете о том, сколь восхитительно логичен, умен, прекрасен тот образ окружающего мира, который существует в вашей голове – и который не имеет почти никакого отношения к тому, что можно увидеть за окном.

Обо всем этом я думал ночью того же дня, спеша домой с лондонского самолета, в котором и изучил сочинение Мерлина Каверли. Выйти из метро на площади, пройти под серым неоготическим собором, мимо его паперти, по аллее скверика, перебежать дорогу к кафе с североафриканским названием и нелепому зданию театра, обойти театр слева, мимо замызганного окна игорного зала, закрытого издательства, агентства недвижимости, снова перейти дорогу, миновать корейский ресторан, автосалон, опять пересечь улицу – на этот раз с трамвайными путями – и вперед к темнеющему впереди склону Риегровых садов. Угловой салон мебели для спанья. Полицейский участок, у которого всегда стоят машины с мотто «Помогать и охранять!». Еще одна улица, Манесова, на правой ее стороне – чешская пивная, потом – английский паб, но идти надо по этой, левой, мимо углового дома советской постройки, потом – два дома начала прошлого века. Свернуть налево, через один подъезд. Зайти в квартиру, включить компьютер и записать все это.

Eyesaw (автор проекта) ставит себе целью заставить зрителя сомневаться в окружающем мире и его роли в обществе. Подробности тут – http://www.eye-saw.net/

Чудо городского проектирования и фильм-катастрофа.

Район, в котором я живу, представляет собой отличную метафору политического пути России. В прошлом веке этот путь охарактеризовал В.С. Черномырдин: «хотели как лучше, а получилось как всегда». Нынешнее столетие внесло в это определение свои коррективы, и получилось так: на каждое обстоятельство непреодолимой силы, которое ты побеждаешь в поисках выхода, всегда найдется обстоятельство силы еще более непреодолимой.

Я живу в районе, который расположен между двумя станциями метро, – «Шоссе Энтузиастов» и «Перово». Это зеленый район с аккуратными двориками, новенькими и капитально отремонтированными домами, парками и даже несколькими прудами. Это все хорошие новости.

Дело в том, что из всего этого жилищно-коммунального рая существует один-единственный выезд на шоссе Энтузиастов, ведущее в центр Москвы. Выезд этот длиной в 12 домов и шириной в две машины всегда забит, потому что он узкий, извилистый и с неожиданными сужениями из-за дорожных работ, которые продолжаются уже два года. Быстрым шагом, переходящим в бег, я трачу на дорогу от дома до ближайшей станции метро 30 минут; за рулем на ту же дорогу я трачу 40 минут. Вы, конечно, скажете: чего выпендриваться, ходи пешком и езди на метро. Но проблема в том, что те же 40 минут тратит на ту же дорогу и, например, любая «Скорая» – просто потому, что машинам, стоящим там в глухой пробке, некуда сдвинуться, чтобы ее пропустить.

Когда я переехала сюда, то довольно быстро обнаружила, что весь этот огромный спальный район, растущий с каждым годом, соединяется с Москвой только этой двухполосной улочкой, и никаких других способов выбраться из него просто не существует. Все, что кажется объездом или проездом через дворы, оканчивается тупиком на разном расстоянии от цели, то есть от выезда из района. Когда я рассказала об этом чуде городского проектирования своим друзьям, они сказали: «А чего ты хочешь? Когда проектировали этот район, никто же не думал, что там будут жить люди».

Мне кажется, мы вообще многое в нашей стране проектируем из этих же соображений. Не рассчитывая, что там, где мы чего-то напроектировали, будут жить реальные люди с реальными потребностями, а не статистические единицы, спроектированные вместе со зданиями или законопроектами. Сегодня вот, например, я в полной мере ощутила себя реальным человеком, запертым в обстоятельствах, предлагаемых мне городским проектировщиком. И мне это не понравилось.

Еще вчера ночью, когда я ехала домой по шоссе Энтузиастов, я увидела, что со всего дорожного полотна, ведущего в центр, от проспекта Буденного почти до самого третьего кольца, снят асфальт: там собираются менять дорожное покрытие. И подумала, что сегодня, в рабочий день, дорожному движению в моем районе наступит кирдык. Но я даже не представляла себе его масштабы.

Сегодня, едва выехав из дома, я встала в пробку людей, пытавшихся выбраться из моего района и попасть на работу. Они стояли с выключенными двигателями на всех улицах и перекрестках, хоть как-то обещающих возможность пусть и не сразу, но в конце концов выехать на шоссе. Если бы это показали в кино, я бы решила, что это сцена конца света: человечество спешно покинуло Землю, побросав свои машины. Мне даже кажется, я видела такое в паре фильмов-катастроф. Во всех дворах стояли пробки из тех, кто решил объехать пробку дворами. На встречной стояли пробки из тех, кто решил объехать пробки во дворах по встречной. На тротуарах стояли пробки из тех, кто решил никакие пробки не объезжать, а бросить машину и идти к метро.

В метро я поняла, что мы, автомобилисты, составляем основное население моего района. Может быть, потому, что для нас, в отличие от жителей центральных районов, автомобиль – не роскошь, а средство передвижения, хотя бы до ближайшего метро. В общем, в метро была пробка из тех, кто бросил машину, добрел до метро и решил купить себе билет на проезд. В этой пробке я стояла еще 30 минут; кассирша, вытирая пот со лба, истерически выкрикнула: «У меня нет сдачи!», едва увидев меня в окошечке.

В общем и целом путешествие от дома до поезда метрополитена, на котором я смогла, наконец, отправиться на работу, заняло у меня один час двадцать четыре минуты. В этом можно винить проектировщиков моего района; людей, решивших в ночь на понедельник снять дорожное с единственного шоссе, соединяющего восток Москвы с ее центром; людей, не поставивших автоматы для продажи билетов на проезд на станции, которая очень часто служит перехватывающей парковкой для автомобилистов, которых в моем районе все больше и больше. Хочу ли я, чтобы все эти люди ответили за ущемление моего конституционного права на свободу передвижения? Да. Но еще больше я хочу, чтобы все они уже сделали, наконец, свою работу так, как будто они делают ее для реальных живых людей, а не для штампа «Выделить средства» на проекте чего-нибудь этакого

«Это такое очень толерантное место, принимает всех, кому плохо снаружи, — говорит Самурай серьезно. — Это идеальный мир, мир после апокалипсиса». Начинает упражняться с катаной. Лезвие рассекает воздух.

13-летняя Катя* беременна от своего бывшего парня Глеба.

Срок у Кати приближается к полутора месяцам.

— Делай аборт, — говорит Мага. — Не ломай себе жизнь, она у тебя одна.

— Мне мама сказала, что если я сделаю аборт, она меня сдаст в детдом. Ну или приведет сюда и сбросит в шахту. Типа сама упала. А бабушка сказала, что если я принесу в подоле, выставит на улицу с вещами.

Катя живет у бабушки, потому что мама пьет. Катю она родила в 15, и первые три года жизни Катя провела в детдоме. Любимая семейная история — бабушка заставила Катину маму подписать отказ на ребенка, а мама в день своего совершеннолетия, угрожая бабушке ножом, заставила подписать необходимые бумаги на возврат Кати.

— Бабушка до сих пор жалеет, что меня обратно забрали, — говорит Катя, отхлебывая ВД.

— Ты не пила бы, — говорит Мага. — Первый триместр.

— Урод там какой. Даже лучше — тогда, наверное, разрешат сдать. Но еще лучше, чтобы выкидыш.

— Чтобы выкидыш, надо водку пить, — встревает крохотная Аня, — а не ВД.

— А я тебе хорошую клинику скажу. Нормально сделать стоит 15 штук. Чё дорого, я вообще за 25 делала! Зато с реабилитацией.

Маге 17, она делала аборт год назад. Ее молодой человек уходил в армию, когда обнаружилось, что Мага беременна. «Он мне денег вот так положил и говорит: решишься — иди. Я подумала. Кто бы меня забирал из роддома? Мама у меня очень хорошая, но она тоже сказала — сидеть с мелким не буду».

Разговор происходит на балконе третьего этажа ХЗБ — ховринской заброшенной больницы. Три бетонных корпуса, медленно уходящих под землю. За нашими спинами гогочет разношерстная компания — полтора десятка человек от 10 до 30 лет. Резиденты ХЗБ, «сталкеры», «диггеры», «смертники», «охранники», «призраки»…

Гигантский больничный комплекс на 1300 мест (для сравнения — в НИИ Склифосовского 922 стационарных койки) был начат в 80-м году, но уже в 85-м строительство было прекращено. По одной из версий — кончилось финансирование, по другой — выступили грунтовые воды, разлилась речка Лихоборка, забранная в трубу под зданием. На момент прекращения строительства три десятиэтажных корпуса, расходящиеся звездой, уже были отстроены, окна застеклены, палаты отделаны и даже завезены койки. Оставалось поставить лифты и перила. Недострой охранялся до начала 90-х. Потом охрану сняли — и следующие годы ХЗБ стал строительным ларьком для местных жителей. Вынесли действительно все.

Затем был долгий имущественный спор между федеральным государственным унитарным предприятием «ВПК-Технотэкс» и департаментом имущества Москвы. Выиграла Москва. В 2004 году вышло распоряжение правительства Москвы — о возобновлении работ. Тендер выиграл «Медстройинвест», но «реконструкция» так и не началась. После 20 лет воздействия стихии и аборигенов реконструировать стало нечего.

Сейчас ХЗБ уходит под землю. Нижние этажи затоплены водой, у дна никогда не тает лед. Лестницы без перил, неогороженные лифтовые шахты, дыры в полу. На полу —

вековая пыль, битая щебенка и пеноблоки — куски цемента. Сквозь перекрытия капает вода. На стенах — бесконечные граффити, настоящее коллективное бессознательное: «Патриоты уроды», Ave Satan, «Строгино рулит», признания в любви, стихи, мат, имена. Пока государство перекладывало недострой из кармана в карман, он оказался заселенным теми, кому не оказалось места снаружи.

На 3-м этаже набилась плотная компания. Человек 15 стоят на каменном балкончике, сидят на перилах, свесив ноги вниз. В центре балкона — «стол», сооруженный из кирпичей и досок, завален сумками. Еще один стол, настоящий, стоит у стены. На нем уселись парочки.

П о рукам ходят две полторашки ВД — «Виноградного дня», алкогольной газировки.

Большинству собравшихся нет и 15. Знают здание как свои пять пальцев, умеют уходить по темным коридорам от ментов и разводить на деньги туристов. Собственно, балкон третьего этажа для посиделок выбран не случайно — отсюда прекрасно просматривается «вход» — дыра в заборе с колючей проволокой, окружающей здание.

В дыру тянет готов, впечатлившихся школьников, сталкеров, студенток, пейнтболистов. Проход в здание стоит 150 рублей с носа. В стоимость входит «экскурсия» — дети проводят группы по зданию, втирая местные легенды. Представляются «замохраны». Саму «охрану» сейчас представляет Мага, но она не спешит ловить туристов: «Раньше было прикольно бегать, здание слушать, людей выслушивать. А теперь мне самой деньги приносят». Деньги охране отдавать обязательно: «Все равно бухло общее покупаем». Чуть позже должны подойти другие представители охраны — Крысолов, Алекс Уголовный Розыск, бугай Жека.

На самом деле никакой охраны в здании нет. ЧОП ставили в 90-х, потом — в 2007-м, когда очередной парень упал в шахту. С той охраной у Маги и других резидентов возникло полное взаимопонимание — делали бизнес вместе. Потом ЧОП с объекта убрали, а резиденты остались и продолжили бизнес.

Чтобы не было претензий, «охрана» делится денежкой с оперативниками ОВД «Ховрино». Оперативники периодически забирают школьников, которые тусят тут же. Охранники их не гонят, с неохотой, но делятся выпивкой и сигаретами, разрешают проводить экскурсии. Но в случае набега ментов каждый сам за себя. Здесь вообще каждый сам за себя.

— 1,26 промилле нашли у Джампера, 0,9 — у Психа, — рассказывает Катя.

Джампер — девочка с ярко-красными волосами — морщится. Ей 14, но она все еще в 7-м классе — после того как ее выловили в ХЗБ и поставили на учет в детскую комнату милиции, школа оставила ее на второй год.

— Вообще, когда видишь мента, нужно орать: «Дракон!» — говорит Псих. — Он обернется, а ты убежишь.

— Ну забрали нас с Катькой, положили в больницу, — продолжает Джампер. — Катьку на четвертые сутки родаки забрали, меня на пятые. Но до этого я им расхерачила все отделение!

— Когда это было-то?

— Ну, когда Женьке насяку сделали.

Насякой ребята называют изнасилование.

Мальчишки метают ножи. Ножи здесь есть у каждого. Чаще всего это трофеи — отобранные у незадачливых экскурсантов.

Катя и Псих месят друг друга кулаками, не прекращая обниматься. Наконец уходят «на четвертый этаж».

Продолжается обсуждение Катиного положения.

— Бухает же она на что-то, сигареты, — говорит Мага. — Пусть 100, пусть 150 рублей, но все-таки. Да я бы ей одолжила денег, если бы она попросила. Пусть прибыль от экскурсий идет ей.

— Листовки бы расклеивала, — вторит Джампер.

— Я в «Ростиксе» с 12 лет работал, — встревает Слем.

— Ну ты вообще у нас звезда, Шахтер.

«Шахтером» Слема прозвали за огромные тоннели в ушах — 2,5 и 3 сантиметра соответственно. Но боевое прозвище Слем ему нравится куда больше.

Брат Слема — мастер спорта по боксу, воевал в Чечне. Старшего брата Слем очень уважает.

— Вот в первом классе я принес двойку, он мне — отжимайся. Сначала по десять раз, потом — по сто раз. Устал отжиматься — приседай. Устал приседать — отжимайся. Сгущенкой кормил, чтобы мышцы росли. До пятого класса меня все пи…ли, потом я всех стал.

Учиться Слем так и не начал. Зато КМС по кикбоксингу. Но травма плеча, 2 года без занятий — и Слем попал в ХЗБ.

Его история похожа на многие. Неискалеченных тут нет.

С братом Слем общается до сих пор. С мамой — нет, «она на меня орет, а я этого не люблю».

— Я тут легенда! — орет Слем. — Скажи, Джампер?

— Он тут легенда, — говорит Джампер очень серьезно.

— Кто за Слема встанет? Джампер?

— Весь ХЗБ.

— В-о-о-от. Ты слышала? Слышала? Потому что я легенда! Легенда! Любого!

В качестве примера «отличного удара» Слем рассказывает, как ударил свою девушку из Твери.

— Полхлебала опухло, капилляры полопались… И с одного удара! Кстати, давно к ней не ездил, обижается, наверное.

—Патологоанатом — единственный врач, который не убивает, — говорит Шаман внимающим детям.

Шаману за 30. Опухшее красное лицо, жирные волосы, черная кожаная куртка. У него трое маленьких детей, и четвертый — «в животе». Много пьет. Служил в Чечне, и теперь в белой горячке носится по зданию, размахивая невидимым прикладом. Еще он «выправляет энергетическое» поле, водя руками перед лицом. За это и прозвище.

«Охранники» его не любят — Шаман то и дело зажимает заработок. Но зато вокруг Шамана постоянно крутятся мальчишки — учатся быть экскурсоводами. Право на экскурсию тоже надо заработать.

Внизу тем временем появляется деловитая сталкерская компания — четверо парней в камуфляже, у одного под мышкой противогаз. Спускается Шаман, его свита из 12-летних пацанов, Мага. Разговор строится стандартно: «Кто такие?», «Территория закрыта и охраняется», «Нужно ли звать охрану?», «Готовы ехать в отделение?». Заявление о том, что прямо сейчас нужно заплатить 150 рублей, парни воспринимают спокойно. Расплачиваются и просят показать Немостор.

Немостор — комната на цокольном этаже, одна из легенд ХЗБ. Якобы одноименная сатанинская группировка тусила в здании и приносила человеческие жертвоприношения. Потом ОМОН, устав от убийств, оцепил здание, загнал сатанистов в затопленный водой подвал и взорвал перекрытия…

— А правда, что их гранатами взорвали? — спрашивают туристы.

— Я, когда в 81-й больнице в анатомичке работал… — начинает Шаман, помолчав. — У меня завотделением был на месте в ту смену. Говорит: привезли уже мертвых ребят — и оборудование для пересадки органов. А организовывало операцию ФСБ…

Сам Немостор от других комнат отличается не очень — пыль, щебенка, солнечный свет через провалы окон. На стенах — пентаграммы и восхваления Сатане на древнеславянском и на английском, с жуткими грамматическими ошибками. Здесь обычно обитатели ХЗБ празднуют Новый год.

«Да последний сатанист сюда в 2007-м заходил, — тихо рассказывает мне Мага. — Поймали его наши в подвале с ножом. Мама родная! На морде — мука белая какая-то, черные подглазья. Ребята ржут, фоткаются. Говорим — как тебя зовут-то, чудик? Он — Зинзан. Ну, Жека дал ему пару раз. Он сразу: Сергей я, Сережа! Полотделения потом угорало с него».

Сатанисты коварны. Иногда они пробираются в здание и раскрашиваются уже внутри. «И бегают потом с ножами по зданию, одного даже с мачете выловили».

В стандартную экскурсию кроме Немостора входят — Мемориал Края (памятник провалившемуся в шахту школьнику), «коридор киношников», заляпанный строительной пенкой («Это ваши мозги, это ваши кишки, это ваши головы»), крыша, залитый водой подвал, где до сих пор «плавают трупы сатанистов».

Спускаемся «на минуса» — на минусовые этажи — смотреть собачку. Собачка умерла давно. Шкура, кости. Шаман ковыряется в костях палкой, читает лекцию по собачьей анатомии. Мальчишки снимают собаку на мобильный: «А лапы-то связаны!»

— Я даже знаю, кто связал, — вполголоса хмыкает Мага.

Абсолютное большинство легенд продуцируют сами охранники. Чаще не нарочно — так, Мага в белом платье, распевающая «Мне нравится, что вы больны не мной», была описана случайными очевидцами в интернете как «призрак погибшей невесты». Невеста шагнула вслед за любимым с крыши ХЗБ и теперь «ходит, поет и убивает». Иногда Мага вспоминает свое участие в школьном театре. Тогда для туристов организуются сумасшедшие представления с дедушкой-рыбаком, девочкой с мячиком, домохозяйкой со скалкой, маньяком и смертью в балахоне. «Тут главное не заржать, — говорит Мага. — Ну и чтоб кроссовки из-под балахона не палились». Ну, погреметь железом в параллельном коридоре, повыть, выйти из темноты с арматурой и с вопросом: «Ты же хочешь умереть», — это даже за розыгрыш не считается.

Некоторые напуганные платят, чтобы напугали друзей. К таким постановкам охранники подходят с еще большей изобретательностью. Как-то за пару тысяч даже симулировали задержание опасного преступника в здании, не поскупившись на массовку и травматические патроны. С гордостью рассказывают, что девочка, которую «опасный преступник» захватил, держа нож у горла, описалась.

В ХЗБ Мага попала в 15. Тогда у нее погиб парень, и она месяц провела в психушке. «Как — погиб? Убили его. Слили тормозную жидкость у машины. Он с другом ехал. Когда понял, что не затормозить, вывернул своей стороной на столб. Друг остался жив. А мой тоже не сразу умер — в больнице, там медсестра пошла покурить, мутная история. Он вообще-то ко мне на дачу ехал».

Сейчас ей 17, но большинство обитателей ХЗБ уверены, что она гораздо старше. Рация на поясе, камуфляж, длинные волосы, цепкий взгляд, спокойная улыбка. Абсолютная безбашенность. Год назад, когда в здание на разборку явились «40 дагестанцев с ножами», Мага, пока не подошло «подкрепление», убалтывала их одна.

Мага успела отучиться курс в медучилище. Потом забрала документы.

— Я поняла, что мне в принципе наплевать… наплевать на чужих людей. Спасать их… А врачу нужно клятву давать. Клятвы вообще не моя тема. Иначе я буду такой же, как эти равнодушные суки в поликлиниках, — говорит Мага.

Летом Мага будет подавать документы на госуправление. Только дождется августа, пока исполнится 18 — «не хочу маму вмешивать в этот процесс».

Ребята понимающе молчат. Родителей в свою профориентацию вмешивать не хочет никто. Более того — в свою жизнь родителей не хочет вмешивать никто. Как сформулировала одна девочка: «Мне вполне достаточно их присутствия в моем свидетельстве о рождения».

— За меня мать уже решила, что я буду ментом. Орет: «Даже не обсуждается», пьянь трахнутая. А я хочу быть археологом, — говорит Лиза. — Я летом в Воронинские пещеры поеду.

— Она же тебя уже не бьет полгода? Может, разрулится все, — говорит Аня. — А то в синяках в школу ходила, да?

— Я тут посчитала… — вдруг говорит Лиза. — Ну со всеми ее выкидышами и абортами… У меня бы было 9 братьев и сестер.

— И что?

— И ничего!

Мальчишки уходят играть. Игра совсем простая: берешь с пола «пеноблок» — бетонный обломок потяжелее — и стараешься, чтобы он попал в голову противнику. Во многом это игра на пространственное ориентирование — засады на пролет выше, прыжки из темноты, подкрасться сзади. Вообще развлечения в ХЗБ незамысловатые. Летом девчонки загорают на крыше. Мальчики какают в шахты — развлечение, требующее сноровки и серьезной выдержки. Ценится громкость удара. «Как-то прилетело одному туристу, — рассказывает Мага. — А он чудной такой, серьезный, сюда недели три собирался — духи ХЗБ, пространственные аномалии, то, се. А тут говно на голову. Он расстроился: духи, говорят, меня принимать не хотят».

Правда, в 2009-м энтузиасты организовали в подвале ХЗБ каток. «Нормальные такие ребята, пришли к нам посоветоваться, — рассказывает Мага. — Ну, мы им объяснили расклады — 50 на 50, они согласились. Убрали там все, девочки-графитчицы стены расписали, прямо на бетоне нарисовали меню. Бар, свет, музыка, прокат коньков. 600 рублей вход. С пятницы на субботу по 150 человек собиралось. И нам чистыми выходило по 10—12 тысяч. Посетитель доплачивает еще 150 — экскурсия. Как-то мы с Жекой за два часа только с экскурсий собрали 14 штук».

Каток крышевали пэпээсники. Брали по три тысячи с вечеринки, всех все устраивало. Потом о заработке коллег узнали опера. С ними договориться не получалось — просили сильно больше. И в одну из зимних ночей в ХЗБ ворвался ОМОН.

«Суматоха, все орут, кто-то на лед падает. Ну мы первым делом вывели тех, кто знал нас в лицо как организаторов. Еще часть сами разбежались. Менты сами там еще попрыгали немного: музыка же, выпивка. И потом всех взяли — кто организатор? А никто не знает. Кому деньги платили? Да какие деньги! Так и не закрыли нас».

На балкон вваливается Димас. 17-летний увалень, младший брат Нычки. Вопит: «Где она?!»

Где-то в здании прячется Симка — девушка Димаса. Они поссорились, и теперь Димас намерен ей «голову отвернуть». Он пьян и абсолютно невменяем.

Нычка и Слем пытаются его удержать.

— Ты не Слем, ты говно! — орет Димас.

Драка. Димас отпихивает Слема, тот полосует руку об осколки под ногами. Димас хватает Нычку за горло.

— Ща я тебя сломаю.

— И что? — спокойно говорит Нычка. — И что дальше?

Димас отпускает ее, уходит. Через некоторое время появляется на крыше. Выходим на крыло 4-го этажа — так лучше видно. Димас ходит по самому краю, то и дело вытягивая одну ногу вперед, в пропасть.

— Он не сбросится, — говорит Нычка спокойно. — Ну то есть сбросится, но не сейчас и не из-за нее. Потому что он ее не любит.

— А вот у нас летала на днях!

Пьяная Тая извивается на руках своего парня Темы. Тема, серьезный кудрявый мальчик, пытается ее удержать. Они ровесники — им по 15.

— Тай, ты лежи. Глаза закрой и лежи.

— Отвали, пидор, я не бухая!

Тая, убегая от ментов, прыгнула с четвертого этажа.

— Как?!

— С разбега, — ухмыляется Тая и смотрит на меня в упор. Я вдруг понимаю, что она не так уж пьяна.

— Она еще в шоке пробежала метров двести, спряталась в кустах… повреждения позвоночника, повреждения внутренних органов… Тая, лежи! Вон туда упала…

Внизу — месиво из поваленных веток, арматуры и осколков кирпича, кое-как прикрытое травой.

— Просто ей лучше сдохнуть, чем к ментам попасть, — гордо говорит Тема. — Она такая.

— Я тоже с четвертого в шахту летала, — говорит Йена. — Но на спину, на рюкзак. А в рюкзаке была банка «Страйка». И она лопнула! Лучше бы я ногу сломала, чем банку «Страйка»!

Димас тем временем спускается «прощаться». Окидывает всех взглядом, замирает в бетонном проеме, потом идет обнимать ребят, расцеловывать девчонок. Возвращается на лестницу. Остановить его никто не пытается.

Снова ходит по краю крыши, иногда замирая. Меня начинает подташнивать.

На крыло выходит Симка — низенькая миловидная 16-летняя барышня. Нычка не спеша перекидывается с ней парой слов, затем кричит: «Димас! Тут с тобой поговорить хотят!»

Димас спускается:

— Кто хочет поговорить?

— Она.

— Я никого не вижу. — Димас упорно смотрит мимо. — Я, знаешь, стоял на краю, уже ногу занес. А потом думаю: чтоб я из-за этой шлюхи…

Симка разворачивается, быстро идет в здание. «Ну молодец!» — орет Нычка брату. Димас бежит за ней.

Появляются минут через 20.

— Ты должна передо мной извиниться, — говорит Димас Нычке.

— Я?!

— А кто кричал: прыгай, брат, давай, ждем тебя внизу?!

— Я не кричала!

— Говорила, что я ее не люблю… А я люблю. Извиняйся.

— Ну извини, — бурчит Нычка.

— Я уже на самом краю стоял. Хотел шагнуть. Но ради этой девушки…

Симка прижимается к нему. В ее глазах удивительная, лучащаяся пустота.

Здание всегда оставляет возможность умереть. По сторонам коридора то и дело открываются полуметровые провалы, неогороженные лестницы с крошащимися ступеньками, заостренная арматура, качающаяся на потолке, проломы в стенах. Под ногами — обломки кирпичей и согнутые железные штыри, помогающие запнуться. Но главное — «сквозные» шахты лифтов. У таких шахт нет стен — просто дыра посреди темного коридора. Коридор освещается окнами и выглядит вполне безобидным.

Обитатели ХЗБ с удовольствием пересказывают имена всех разбившихся, поломавшихся, пропавших. Кажется, что близость смерти, возможность ухода, выхода, который может открыться прямо под ногами, резидентам по вкусу.

Вены резали все, минимум по разу. Шрамы показывать не любят. Шрамы — это неудача.

— Берешь банку, камнем фигачишь, получаются металлические полоски, острые…

— Вены резать бессмысленно. Никого не украшают шрамы. Человеку не хватает внимания, вот он и начинает фигню творить.

— О, а у нас пацан, Федя. «Я убью себя! Убью себя!» Мы ему типа: давай! Он нож к руке подносит, и так… ну то есть не хватает у него силы воли себя убить.

— Это все погода…

— Когда у человека все хорошо, никто не интересуется, как он.

— Есть друзья, при которых плакать опасно.

— Мне 8 было, отец умер. Сердечный приступ, да. Мама такая: иди сюда. А я убежал в свою комнату от нее. Я кровать подвинул к двери и месяц спал у двери.

— Я боюсь заплакать, — вдруг говорит Аня. — Больше всего я боюсь заплакать. Не знаю почему.

— Идите сюда, мирить вас буду, — Мага отводит в сторону Димаса и Симку.

— Фен (произвольная смесь амфетамина с лекарствами, постоянного состава не имеет. — Е. К.) час ебашит. Для дискачей классно. Радостно так. Потом уже начинает штырить, но не жестко…

Шушукаются, потом уходят. Возвращаются минут через десять.

— Сим, под носом, — бросает Джампер.

Симка резко вдыхает воздух носом, трет перегородку пальцами, отворачивается.

— Снюхала вещдок! — веселится Димас.

— Короче, смотрите, — Мага серьезна. — Даю вам десять мешочков, вы мне приносите десять штук. В мешочке по грамму. Грамм — косарь, понятно? Можете бодяжить. Вообще смотрите на клиента. Если лох, бодяжьте смело. Главное, чтобы претензий по качеству не было.

Мешочки — крохотные пузырьки из полиэтилена — убирают в рюкзаки.

— Самим понюхать вам всегда будет, — говорит Мага. — Даже не нервничайте.

— А я вот чистый, — говорит Слем. — Некоторые люди прямо удивляются. Говорят: рекордсмен, ты 4 дня чистый. Не курю, не… Мага, погладь Слема, Слему плохо. Я с тобой тут постою, можно?

— 88 — наш пароль! Победим или умрем! — орет Димас.

Антон, 22-летний, высокий, обрюзгший парень, докапывается до девчонок. «Системный инженер, — представляется он. — С 5 лет за компьютером, зрение минус 5».

— Когда началась Вторая мировая? Я это в пять лет знал!

— Ну, в 41-м…

— Что ты мне рассказываешь? Я Фрейда, Юнга читаю… С Японией еще воевали. На Хиросиму и Нагасаки бомбу сбросили! Как вас заставить учиться-то?

— Никак. Школа — это ад, — говорит Катя.

— Надо вам школу по типу концлагеря сделать, — продолжает Антон. — В концлагерь вас засадят. И спать там будете. И есть там будете. Только конституции российской это противоречит.

Девчонки молча пьют ВД.

— Боюсь, когда вы вырастете. Свалить в Европу, в Африку — подальше от вас.

Живет Антон совсем рядом с ХЗБ, один, так что вписка постоянно открыта. «Ты к нему ночевать не ходи, — предупреждает Катя. — Он меня всю ночь лапал. Не выспалась ваще».

— Я люблю ее. Мы с ней встречались полгода. У меня был стиль такой — эмо-хардкор, косая челка до подбородка. А в марте челку сбрил. 4 дня меня не было в Здании, с моими лучшими друзьями. А она в это время на три стороны мутила. Я ее на этаж отзываю, говорю — ты хочешь быть со мной? Она такая: да. Потом вижу — она с инвалидом в обнимку стоит! С инвалидом!

Инвалид — Гоша — и сейчас стоит с Йеной в обнимку, прихлебывая Ягу. У него легкий ДЦП, ходит, как бы пританцовывая. Гоша только что сбежал из интерната-пятидневки, куда сдали его родители. Хвастается: «У нас там колючая проволока ваще». Родители Гоши пьют, но «нормальные» — с пенсии по инвалидности выдают Гоше аж по пятьсот рублей в неделю.

Йена презрительно щурится в сторону Слема и молчит. Ей 15, очень красивая девочка, холодный взгляд. Надпись «Диггер Йена» на рюкзаке.

Из глубин здания выходит Самурай — мужик лет 40 в халате, еще одна легенда ХЗБ. На плече — катана.

«Я рад вас приветствовать в месте, страшном и непонятном», — говорит Самурай и повторяет то же самое на кантонском диалекте китайского.

В здании он медитирует и пьет. «Это такое очень толерантное место, принимает всех, кому плохо снаружи, — говорит Самурай серьезно. — Это идеальный мир, мир после апокалипсиса». Начинает упражняться с катаной. Лезвие рассекает воздух.

Слем, покрутившись вокруг, просит катану — самурай передает с поклоном. Подходит к Йене, замахивается.

— Ну, давай, — Йена смотрит ему прямо в глаза. — Давай же.

Замешкавшегося Слема оттаскивают, отбирают катану.

— Ты даже на убийство не способен, — презрительно говорит Йена.

Алекс Уголовный Розыск входит с трубкой в руке: «Человека дай сюда, груз забрать. У меня камней на полляма, если по доллару толкать». Алекс — «ювелир». Под общий ржач рассказывает: «Влезаю как-то в дом к бабке. Там монеты 1913 года. И тут этот шкаф дубовый, 100 кг сверху падает. Пол подо мной проваливается, и шкаф сверху. Я звонить друзьям, а полчетвертого ночи, а они все спят».

Лиза плачется Алексу, что «не получается отжимать» — сегодня она не смогла развести на деньги группу из восьми туристов: «Наглые такие вообще. Я им говорю — платите, а они: почему мы должны платить?»

«Ну, правильные ребята, чё, — ухмыляется Алекс. — Надо давать людям выбор, а иначе вы как гопота. Говорите им: если попадетесь ментам, заплатите в 10 раз больше».

Случай для практики представляется довольно скоро — через дырку в забое пролезают трое. Парень, две девчонки.

Переговоры о деньгах никогда не ведутся снаружи — случайные прохожие, гуляющие по парку, могут вызвать милицию. С балкона ребят вежливо просят зайти в здание, показывают вход.

Когда они заходят в прихожую, путь к отступлению уже отрезан — за их спиной встает Антон, перед ними скучают Алекс, Слэм и Лиза.

— Откуда? — бросает Алекс.

— Мы с Алтуфьева, — начинает объяснять девочка.

— Совершеннолетние есть? Нет? 58-я статья УК. 10 минимальных окладов, и забирать вас будут родители. Вызываем наряд.

— Алекс, может, договоримся, — говорит Антон. — Пускай заплатят и гуляют себе.

Алекс непреклонен: «Мне дети на объекте не нужны!» — но через некоторое время Антон убеждает его на «по 150 с носа — и пускай».

— У нас нет таких денег, — тянет девочка. Ее подруга, нервничая, пытается прикурить — и кладет зажигалку в рот. «Охранники» смеются:

— Антон, звони уже в дежурку.

— А почему мы вам должны платить деньги? — встревает мальчик.

— Тебе объяснить? — орет Слем, подлетая. — Нет, тебе объяснить?

— Слем, только не надо объяснять, как вчера, — пугается Лиза. — А то ушел с двумя девчонками, вернулся один.

— У нас нет 600 рублей. Но мы готовы заплатить, сколько есть, — встревает девочка.

Денег у детей хватает на две ВД и сигареты — «купите и принесете». За покупками дети уходят к станции. «С паршивой овцы», — вздыхает Алекс.

На балконе тем временем началась «политика».

«Политику» начала Вера — 15 лет, в восьмом классе, со всеми разговаривает на «вы».

— У нас в классе все правые, кроме четверых, — рассказывает Вера. — А директриса в школе — Аракелян. Армяшка. И вот, эта чурка увольняет русских учителей, которые по 20, по 30 лет отработали! Племянница ее ходит королевой. Как-то мы на уроке триган-д съели, так она разоралась: наркоманы, наркоманы. Месяц нас проверяли перед школой. И вообще, Бескудниково — чурочный район.

Правой Вера стала по наущению своей старшей подруги — Марины. «Она и объяснила мне за жизнь».

— Приезжают из своей Чечни, чувствуют, как у себя дома, — говорит Вера как по писаному. — С девушками нашими ходят. Из Чечни, из другого государства!

— Это тоже Россия вообще-то, — встревает Антон.

Короткая дискуссия по южным регионам. Вера узнает, что Дагестан и Ингушетия — Россия, а Армения и Азербайджан — нет. «И что? — встревает Джампер. — Чурка всегда чурка».

— Вот с Лизкой перебегаем как-то дорогу на красный, а там хач в «Вольво», — продолжает Вера. — Высунулся и орет на нас: «Бляди!» Ну, то есть на своем орет, но понятно по интонации все. Я такая: «Зига-зага!», и зигу кидаю. Ну и убежали сразу, конечно. Они же звери.

— А у нас в классе девочка-чурка есть. Айшат звать, прикинь? — встревает Аня. — Так у меня с ее отцом день рождения в один день — 28 марта. Так западло!

— Гастарбайтер, пробил час! — орет Димас. — Мы избавимся от вас!

— То есть я понимаю, что хачи — лучше нас, — вдруг говорит Вера. — Все понимают по-честному. Поэтому их и пи…ят. Не пьют, за своих сплоченные. У нас смотри: все мужики пьют… К детям у них отношение другое, семьи, я же вижу. Вера у них опять же есть. Бог за них. А война должна быть культурной, то есть мы воюем своим внутренним содержанием. Вот как-то я в субботу пришла пьяная, на контрольную по русскому. И написала на три. И мне было стыдно! Потому что это наш, русский язык, я его на пять знаю.

— Вот в Италии бросил бумажку на землю — штраф! — говорит Лиза.

— Я же не говорю, что хороших чурок не бывает. Дворы, там, метут пускай. Проблемы, когда они за людей себя ставят, выше нас себя ставят…

С балкона замечают двух мужиков. После дырки в заборе они не идут в здание, а начинают обходить его: «Оперативники?»

Мага и Димас идут проверять. Спускаемся вниз по переходам. Периодически останавливаемся, прислушиваясь. Когда до земли остается 1,5 метра, Мага прыгает — и падает на землю, кусая губы, давя вой. «Коленная чашечка вышла, — шипит. — У меня там были связки порваны».

О братно Димас несет ее на руках. Мага рассказывает — была КМС по футболу, а два года назад, что обидно, не на матче даже — на тренировке… обезболивали анальгином, и Мага выжрала весь алкоголь в доме. «Кость ходит с тех пор. Врачи говорят — привычный вывих».

В травмпункт Мага не хочет: «Дождемся Крысолова, он уже вправлял». Звонит, плачется в трубку.

Приходит Крысолов, рыжий крепкий бородатый парень в байкерской кожанке. В Здании главный он, и все по очереди подходят к нему поздороваться. Про Крысолова знают мало — рубился на ролевых играх, очень умный, именно он ведет переговоры с ментами. В свободное время от «работы в здании» сидит охранником в цветочном магазине на станции. Осматривает ногу: тебе в травмпункт надо.

— Ща, допью и поеду, — Мага открывает банку «Страйка».

— О, дай сюда, я «ключики» собираю! — орет Лиза.

«Ключики» — колечки от жестяных банок — Лиза нанизывает на веревку. Ключиков за сотню, ожерелье почти готово. «Тут только шесть не мои, остальные сама выпила», — хвастается.

Крысолов уходит на переговоры с Алексом. Алекс, похоже, отдал не все туристические деньги. Алекс кивает на Шамана, и охранники тихо договариваются устроить Шаману завтра «утро длинных ножей». Затем охранники спускаются вниз и довольно быстро находят тех самых мужиков, которых Мага приняла за оперов. Снизу несется: «Цель проникновения на объект! Цель проникновения на объект! Самурай, фас!»

За день экскурсий у охранников скопилось 2,5 тысячи, и Слема с Антоном посылают в магазин — батон, майонез, «Винстон», 2 ВД, 2 «Страйка», водка. На выходе из магаза их тормозят трое парней в спортивных штанах, туфлях и с цепями. Отводят в сторону «поговорить».

— Со светлой пятницей, уважаемые. Хотя — кому светлая, кому — страстная, — начинает бугай, стоящий по центру. — Отведи нас в больничку на экскурсию.

Антон мнется.

— Нам сейчас нужно. Ты говорил, что ты охранник — веди.

— Да не охранник я, — тянет Антон.

— А мы по делу. У вас там дрыщ мелкий бегает, Лева. Наказать его хотим. Нужен нам к пятнице. Найдешь нам его?

— Ну… да, да, если увижу, — Антон бледнеет.

Слем отходит и возвращается с Крысоловом и неизвестно откуда взявшимся Жекой — огромной татуированной горой мышц. Мужики встают друг напротив друга.

— Проблемы? — с улыбкой спрашивает Крысолов.

— Мы с Зеленоградской улицы, — начинает бандюк. — Тут человек намедни говорил, что фраер. Просил 500 рублей с носа.

— Да я не… — говорит Антон.

— А помолчи, — бросает Крысолов.

— Вот, а с ним малолетки, клеем обнюханные, фарами светят. Охрана, бля! Мы вообще туда по делу шли. У вас там дрыщ такой бегает, Лева…

— А кто у вас старший? — уточняет Крысолов. — Отойдем.

Забивают стрелку на четверг. На стрелке Крысолов должен передать Леву бандюкам.

Бандюки уходят, пожелав «приятного вечера». За ними уходят и «охранники».

— Бля, чего ты ушел? — орет Антон на Слема.

Под балконом — крик. На территорию явились мамы — две блондинки в высоких сапогах и ярких пальто. Одна из мам ловит Психа за капюшон: «Быстро, блядь, сюда». Псих вырывается, прячется за спину Антона, вышедшего с Лизой из здания.

Снизу несется: «Ты сука!»

Наконец одна блондинка хватает другую: «Ира, пошли».

— А мы с мамой ходили в аквапарк, — хвастается Аня. — Там есть такая горка, «унитаз», так она прямо протрезвела. И вообще я сегодня домой. Мне отец обещал 3 тысячи дать. Если не даст, я его убью.

Лезем на крышу. Семь этажей по лестнице без перил, ноги гудят. На крыше совсем тепло, только сейчас понимаем, как было холодно в здании. Ложимся на нагретый мох. Саша с пластырем на щеке, девушка Крысолова, рассказывает, что первый раз пришла в ХЗБ в 7 лет: «Тогда все было по-другому. Вон там — пруд, деревянные домики. Закаты тут было классно встречать. Сейчас — везде высотки, ХЗБ чуть ли не самое низкое здание в районе».

Со станции доносятся объявления о прибывающих электричках. Над вертолетной площадкой кружит белый голубь. За вертолетной площадкой рвет Веру.

— А знаете, что есть такая примета, если голубь вокруг вас облетит, можно загадать желание? — говорит Оля. — Только не сбывается ни хера. Я пробовала.

— А что загадывала-то?

— Да пять тыщ на день рождения.

Вера выходит из-за площадки, достает телефон, долго набирает номер. Кричит в трубку: «Чё ты мне тут устраиваешь! Сама что ли не нажиралась?!»

— А я хотела открыть лекарство от рака. С 12 лет мечта у меня такая была, — вдруг говорит Саша.

Спускаемся на четвертый. Навстречу нам несется Йена и ребята: «Менты, менты».

Бежим по коридорам. Йена прячется в пролом в стене, поворот, дети разбегаются по коридорам.

Перед нами остается только Гоша. Он бежит широко, нейлоновая куртка раздувается, руки хватаются за воздух.

Поворот, вбегаем в абсолютную темноту. Притормаживаем, идем медленно. Слышно, как Гоша бежит впереди. Вдруг шаги прерываются. Шорох нейлона.

Зажигаем мобильники. В шаге чернеет квадратный провал, огороженный десятисантиметровым бортиком. Сквозная шахта лифта.

Гоша лежит на четыре этажа ниже, зарывшись лицом в кирпичи. Длинные волосы полностью закрывают голову. Он не двигается.

По этажам несется:

— ОВД «Ховрино». Стоять, бл…ь!

Наклоняются, переворачивают. Просят нас вызвать скорую с мобильного — «с рации будет ехать дольше». Двое сотрудников конвоируют нас на лестницу. Там уже бьется в истерике пьяный Антон.

— Пустите меня! Это мой друг! Мой друг, вы не понимаете! — его удерживают.

— Я тоже много чего видел, — говорит опер. — Им занимаются уже. Не мешайся.

— Мать на него наплевала! — продолжает орать Антон. — Я его к себе в дом взял, чтоб он хоть чему-то там набрался!

— Чё, бля, лезут? Вот чё, бля, лезут? — говорит другой. — 11-летние, бл…ь. Расстрелял бы всех.

Сверху спускается очень спокойный Крысолов. Бросает Антону: «Не кипеши», — тот тут же затыкается. Предлагает помощь — медицинское образование, «интенсивная терапия». Менты отказываются.

— Кто из оперов приедет? — уточняет Крысолов.

Выясняется, что приедет Толя и «с ним поговорите».

Крысолов отводит в сторону одного из оперативников. Разговаривают вполголоса, смеются.

Антон уже не орет — переключился на любимую тему — оружие.

— Приклад у живота с той стороны, разворачиваешь и стреляешь. А если без приклада…

— Нет автоматического оружия без приклада, — опер смотрит презрительно.

По лестнице поднимаются два мужика: «Мы родители. Поляков Станислав, 15 лет…»

— Вот там посмотрите, там упал один, — бросает опер.

С окаменевшими лицами мужики спускаются к шахтам. Скоро выходят — «не наш».

— А нож зачем? — спрашивает внимательный мент.

— Оборона.

— Главное, чтоб превышения не было, — советует.

Подъезжают «скорая» и МЧС. Идут к шахтам, рассматривают. Женщина-врач выходит покурить с операми: «Дыхание есть, сейчас поднимать будут».

Гоша скоро приходит в сознание. Называет имя, дату рождения. На вопросе «Что болит?» начинает плакать.

Гошу грузят на тканевые носилки. Из головы течет кровь, пачкает ткань. Несут в темноту коридоров к выходу. Обходят провалы по бокам коридора, спускают по переборкам.

«Как я упал? Как я упал? — начинает плакать Гоша. — Я здание знаю, я не мог, я здание знаю!»

Из темноты вылетает зареванный Тема: «Гоша, Гоша! Это мой друг! Уйдите, я сам понесу!» Один из оперов оттаскивает парня, бьет кулаком в скулу, и тот давится криком.

— Будешь еще мяукать?

— Нет.

— Все понял?

— Да.

У «скорой» обнаруживаются мамы. Бросаются на Антона: «Это он, он держал моего сына! Загородил: никуда он с вами не пойдет, он никуда не пойдет, он мой друг. Ты сволочь! Где мой сын?»

— Ты, сука католическая… — начинает Антон.

— Я православная!

— Да какая ты, блядь, православная?

Антону заламывают руки, кладут на капот, надевают наручники.

Мама объясняет любопытным прохожим: «Я ему: Миша, быром сюда. А там еще мелкая такая говорит мне: ты шлюха. Шалава малолетняя, убивать их…»

— Заявление писать будете? — уточняет опер. — На этого?

— Буду писать, буду.

Нас сажают в машину с Темой. Пацан держится гордо, улыбается дерзко: «Я папе расскажу. Папа вам устроит». Прапорщик за рулем бесится.

Затормозив перед отделением, вытаскивает из машины Тему и бьет в грудь. У мальчика подкашиваются колени: «Я не могу дышать».

Тему втаскивают в отделение, бросают на лавку. Он пытается подняться, мамы, оказавшиеся рядом, хватают его за руки: «Успокойся, успокойся». Мальчик дышит ртом, слезы брызгают из глаз.

— Вы все будете извиняться!

Прапорщик наклоняется над ним, улыбается — и вдруг хватает за воротник, прижимается лбом к плачущей голове:

— Ты когда пугаешь, в глаза гляди, ублюдок. Смотри мне в глаза.

— Мой отец приедет… — начинает парень, задыхаясь.

Женщины зажимают ему рот ладонями:

— Ты мужчина. Молчи, терпи…

Прапорщик замечает мой внимательный взгляд, вытаскивает покурить.

— Прапорщик милиции Ананьев Женя. Ну, пишите на меня жалобу, чего. У меня пиздюк такой же. На него повлиять не могу, к сожалению. Если ему хоть что-то сказать, если с ними ласково, он на тебя смотрит как на говно. А так у него в голове хоть что-то отложится.

— Да до ста в год, — лениво говорит следак. — Как лето, мы каждый день там. Падают…

— Когда у тебя будут свои дети, когда ты их будешь бить, ты поймешь, — говорит Женя. — Ну, будешь на меня жалобу писать? Я к гражданке готовиться буду, 15 лет отслужил. Такого вот пиздюка вытаскиваешь, а он не дышит.

Компания тусит на остановке — Мага собирается ехать в травмпункт, провожают. Выпивка, смех — школьники радуются, что снова ушли от милиции.

— Жив? Ну, слава яйцам! — вопит Катя. — Второй чел за неделю в шахты! Кто следующий?

Йена, девушка Гоши, спокойна:

— Я никого не люблю. Но лучше бы это был Слем. Он мне такой говорит: не проводи экскурсии, одной пидовкой в здании будет меньше. Лучше бы он упал… С крыши — и прямо на голову.

— Или лучше бы его в ментовку забрали, — возражает Катя.

— Точно.

— И под ЧОПом, и под ментами, и под нами — всегда эти малолетки падали, — говорит Мага. — Тут ничего не сделаешь. — Она тоже абсолютно спокойна.

— Шаман, будь завтра в 12, — говорит Крысолов. — Мы сами попозже подойдем, а ты деньги с туристов собери.

— Хорошо.

Слем носится кругами, вопит:

— У меня травма сейчас. Год еще — и заживет. Год еще, девчонки, и все. Уйду отсюда. Сенсей снова меня будет по снегу босиком гонять.

Через 9 дней Слем умирает, упав в шахту лифта с девятого этажа.

__________
* Некоторые имена и прозвища изменены.

Елена Костюченко
фото:
Анна Артемьева

жизнь за МКАДом

Получив жалование за 4 месяца, я, наконец, решился. Будь, что будет! В конце концов, мужик я, или не мужик? Домой я шёл окрылённым, сегодня сбудется моя давняя мечта. Ещё будучи мальчишкой, я зачитывался Сабатини, Дефо, Гомером и Свифтом. Меня манили дальние края, полные опасностей, люди, говорящие на непонятных языках и ходящие в удивительных одеждах. Придя домой, я принялся складывать сумку с самым необходимым — путешествовать надо налегке. Я положил в сумку вяленое мясо, бурдюк с вином, бритву, мыло, полотенце и тёплое одеяло. Одевшись в тёплую и удобную одежду я вышел на улицу и пошёл по знакомому маршруту. Но на этот раз я пойду значительно дальше. Ещё никогда я не ездил в метро с двумя пересадками. Если боги будут благосклонны ко мне, то ещё затемно я буду в Свиблово. А там и до Медведково рукой подать.

Грохочущий железный конь домчал меня, сквозь смрад в Храм Древних Богов на Площади Революции. Добрый путник, посоветовал мне остерегаться площади Трёх Вокзалов, пришлось срочно менять маршрут.

На дальнем переходе на меня напали разбойники. Я побежал, но заблудился и попал на какой–то странный праздник: тысячи, десятки тысяч людей хаотично передвигались по площади, как в безумном танце. Они шли один за другим, как на заклание, как–будто в трансе. Испугавшись, я нырнул в ближайший переход и очнулся уже на Библиотеке им. Ленина.

Мой путь до Чистых прудов был крайне опасен. Оказавшись в кругу представителей странного племени, я предложил им глотнуть вина из бурдюка, за что был бит. Так я лишился запасов вина и мяса. Придётся искать пропитания, чтобы не умереть от голода. Радует лишь то, что я уже на пол–пути к победе.

Добро пожаловать в замкАД

украдено на лепре, автор – StupidCasual

Благодаря стараниям этих социальных экспериментаторов, город превращается в игровую площадку для мозгового штурма городского планирования!

Сайт проекта – http://hypotheticaldevelopment.com/